Я живу...

А он, не замечая, без бравады,
Нес крест по грешной стонущей земле,
Но людям было этого не надо,
Лишь стук гвоздя и крики вдалеке
Затихли – все его забыли
И вновь на третий день не воскресили…

Приходит ко мне Патриарх со своими приближенными, как к старому знакомому, и завязывается между нами куртуазная беседа, весьма поучительня для молодняка, вьющегося вкруг старика. Содержание разговора перессказывать не буду, не суть дела, а только известно, что приводит старик ко мне своих учеников специально, чтобы я их трезвым взглядом оценил: кто из них на пути истинном, а кого лукавый за нос водит. Не первый раз встречаемся со святым отцом.
Ученики, да приспешники однако тоже не в сторонке стоят, беседу поддерживают активно, да только вижу в них – странно, как в дымке – клубятся гордыня и корысть, перед стариком выглядеть хотят. А в ком и презрение ко мне сирому-некрещеному. А Бог им судья. И отступаются они от меня один за одним, после речей моих и замечаний, а Патриарх наблюдает за всем этим, да знай себе на ус мотает. Ох, чувствую, будет им каждому по вере его потом.
И вот один, молча стоявший в сторонке до того, вдруг затрепетал весь, да на колени – бух!
- Вижу! Вижу тебя, Господи! – кричит и давай причитать быстро-быстро, жарко-жарко, а глаза светятся неистово.
- Молись! – взревел на него святой отец. – И всем молиться! На колени! Быстро!
Сам возложил руки на голову экстатику, да творить «Отче наш» принялся.
Стою я рядом как бы не при делах, наблюдаю происходящее отстраненно… Только не из черепа глаза мои смотрят, а сверху, из души парящей над телом моим. И вот что я вижу:
Впрочем, виденное помнится слабо, все в том же сумраке проклятом, в котором все самое важное для меня всегда снится.
Но зато, чувства и ощущения мои до сих пор живы внутри.
Душа заблудшего стояла перед ликом Темного и невыразимые Восторг и Ужас клокотали в ней! А Он говорил ей что-то страстно, торопливо, яростно. Говорил, несмотря на кольцо общей молитвы душившее Его, и не уходил, и тянул к трепетавшей перед ним душе умоляющие руки.
Мне стало жаль Отверженного. Я шагнул к Нему и тихо попросил: Уйди!
Дотоле не замечавший меня, Он вскинулся, обернулся ко мне, и наши взгляды встретились на миг…
Дальше я провалился в тяжелый, глубокий сон, а когда проснулся, все во мне было наолнено Тоской и Одиночеством. Холодом веяло от окружающего меня Мира и не было мне места в нем, и ничто не могло успокоить меня и порадовать. Хотелось бежать, бежать куда-то, где можно спрятаться и укрывшись теплым пледом, почувствовать себя в безопасности.
Старик все ещё стоял, бормоча свои молитвы и глядя на меня. Его ученики выводили дрожащего соратника на свежий воздух. Мы остались одни.
- Отогнал Лукавого?
- Он отступился, святой отец. Да не надолго. Он Одинок, так одинок, что Вселенная кажется тюрьмой. Нет в Его душе покоя – один Вечный Холод. И не жертву ищет, но душу родственную, все готов отдать, лишь бы не влачить свое жалкое существование Забытого, Отверженного. Все бы знания свои отдал за это. Только не выдерживает человеческая душа такого бремени. Ломается. И льется тогда Зло в мир человеческий. А ведь не этого хочет Он, не Зло нести: Отверженный умоляет о Любви.
-

Это Луна! Это Луна!
Это Большая Белая Луна!
Это от её безжалостного жесткого света в душе рождаются щемящие сладкие чувства...
Тоска по Несбывшемуся, Страх Будущего, Восхищение Смертью.
Хочется забраться на свою колокольню, разбудить неподвижные колокола и выть-выть-выть вместе с их звенящими надрывными голосами!
Но даже тогда, когда Она летит по небу багрово-чёрным шаром, я страшусь её, потому что Она никогда не спит. Она всё время смотрит вниз, на Землю. И ждёт. Словно старая паучиха, раскинувшая липкие сети, Она ждёт своего часа. И когда предчувствием переполняется моё бедное сердце, и больше не в силах сдержать этой боли, я хватаю ладонями чёрные стрелки старинных часов...
Попытка остановить Время! Пока руки не ослабеют, а ангелы на циферблате не захлебнутся в крови...
И тогда выходит Луна! Белая, Сверкающая, Страстная!
Мой Разум меркнет...

Сегодня что-то знобит... Трясет, как от холода. Но стены пещеры теплые и, если положить на камень руку, пульсируют там внутри. Холодок змеится в душе. Что-то должно призойти, но не происходит... Никак не может произойти, словно боится, что его не ждут, что оно - это Непроисшедшее - никому не нужно. Выходи уже. Случись, наконец! Потому что ждать тебя такое наказание. Ну? Не бойся, я приму тебя таким, как ты есть. Хорошее ты или плохое, разве так это важно, ведь ты - моё будущее. То, что должно случиться со мной.
Я жду тебя.

Иногда, это... это хрустальный грот. Где-то шумит бегущая по камням вода, растут сталагмиты, капая солью в маленькое черное озеро. Где-то тихо звенят маленькие хрусталики на стенах грота. Поземный ветер ласкает их, и они поют, а если посветить факелом, кристалики оживают и начинают корчить рожицы - это огонь течет по ним жаркими волнами.
Иногда, темный зев огромной ветхой колокольни, опутанной паутиной полусгнивших веревок, когда-то приводивших в движение живущие здесь колокола: большие и маленькие. Колокола позеленели от старости и только тихо-тихо жалуются о чем-то пробегающему ветру.
Иногда, это просто внутренность моего черепа - красновато-белесая, пульсирующая: мыслями, токами, болью.
Да, это я.
Я живу.

Дышать! Какое счастье дышать! Видеть, слышать, ходить... Это счастье!